Вот я вам расскажу про мою борьбу.

Это было лет семь назад. Моя девочка ходила в Дом детского творчества — она танцевала.

Высокая четырехэтажная сталинка. Две лестницы. Одна все время открыта, по ней ходят. Другая все время закрыта.

На собрании директор этого дома попросила денег на ремонт проводов: "Уже было семь пожаров", — сказала она.

Я вскочила, говорю: «Раз пожары, давайте откроем вторую лестницу!»

Директор-красавица, народный депутат ответила так: «Ну, я же все время тут. Начнется возгорание, я подойду и открою вторую дверь. Ключ только у меня»

А расстояние от директорского кабинета до второй вот той лестницы — метров 30. Не успеет она доскакать, не успеет. Да и уходит она в 19:00, а дети до 21:00 в Доме занимаются.

Я думаю: «Ну, раз ты меня не слушаешь, я напишу Государству». Кажется, в пожарную инспекцию написала я письмо. И стала ждать.

Недели через две утром — мне звонок. От этой самой красавицы-директора. Она взволнована. Приходите срочно на собрание, будем обсуждать ваше письмо. Зачем вы написали письмо? Неужели нельзя было поговорить сначала со мной?

И вот собрание. Вечером. Председательствует красавица. А я вроде на скамье подсудимых. Потому что на меня окружающие тетки-родительницы и соратники директрисы смотрят, как на врага, на предателя. Предваряя чтение, директриса почти нежно — указывая на меня, говорит: "Вот тут у нас некоторые родительницы насмотрелись телевизора. И теперь письма пишут".

Когда читали моё письмо, я себя мысленно похвалила: хорошее письмо, никого я в нем не обидела, описала только ужасы того, как дети, сбегая по задымленной уже лестнице, будут стоять внизу перед закрытой дверью и все погибнут от дыма. Я написала также, что при пожаре люди погибают именно от дыма.

Невероятно толстый бабец — мамаша чья-то — активистка говорит мне: «Как вам не стыдно! Наши-то дети на первом этаже, они в безопасности».

Ну, это надо быть очень плохим человеком, чтобы сказать такое. Наши дети или чужие дети — всё равно это дети. Надо думать об их безопасности всегда и везде.

А потом торжественно спустились туда, к началу той самой закрытой лестницы и под видеозапись открыли её и опечатали бумагой. Кажется, не было фанфар. И где-то я расписалась. И все расписались. Лестница открыта до сих пор. Это моя маленькая победа. Какая-то частность. Мелочь. Вы спросите: а состоялся ли пожар? А стоило ли хлопот?

Отвечаю: нет, пока не было пожара и, надеюсь, не будет.

К чему я это все?

А к тому, что я ненавижу эту простодушную сентиментальность, когда после большой трагедии люди на месте гибели людей  кладут цветы, игрушки. Надо бороться за то, чтобы не было беды. Каждый день крутить башкой туда и сюда, высматривая опасность. Сами, да, сами. Государство, увы,  не сделает это за нас. Оно 25-го марта в очередной  раз доказало свою беспомощность.

В моем случае оно помогло. Получается, что по мелочи с ним возможен и диалог. А из мелочей-то и вся жизнь состоит.